January 14th, 2018

(no subject)

..."Словно с видом чудака,
С верхней лестничной площадки,
Крадучись, играя в прятки,
Сходит небо с чердака.

Потому что жизнь не ждет.
Не оглянешься и святки.
Только промежуток краткий,
Смотришь, там и новый год."

Борис Пастернак. «Снег идет»




Поздравляю с самым загадочным праздником — со старым Новым годом. И пусть он действительно будет новым и принесет новые успехи, начинания, подарки, радостные мгновения и счастливую мирную жизнь.

И Рождество, и Старый Новый год...

И Рождество, и Старый Новый год,
И свет воскресный, и фонарь вечерний...
Весь мир укутан в нежное свеченье,
Когда, как в сказке, тихо снег идет.

Светла тоска в тот миг и нет забот,
Имевших прежде важное значенье.
Лишь правила писанья или чтенья,
И сон, и вдохновляющий полет.

Зима до середины путь прошла,
Но лучшие страницы не прочла –
Ее роман еще продлится с месяц.

В сюжете будет новый поворот!
Герой, что зиму в порошок сотрет,
Родит весну из этой белой смеси.

© Copyright: Евгений Александрович Поспелов, 2015

Осип Мандельштам



Ося Мандельштам. Царское Село.
1890-е годы.
Фотостудия поставщика и придворного фотографа Вильгельма Лапре (она же «Свѣтопись бывшая Левицкаго», а позже — «Свѣтопись В. Лапре» и «Atellier Photographique de W. Lapre»).

ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ

После полуночи сердце ворует
Прямо из рук запрещенную тишь.
Тихо живет — хорошо озорует,
Любишь — не любишь: ни с чем не сравнишь…

Любишь — не любишь, поймешь — не поймаешь.
Не потому ль, как подкидыш, молчишь,
Что пополуночи сердце пирует,
Взяв на прикус серебристую мышь?

1931

Осип Мандельштам

В морозном воздухе растаял легкий дым,
И я, печальною свободою томим,
Хотел бы вознестись в холодном, тихом гимне,
Исчезнуть навсегда, но суждено идти мне

По снежной улице, в вечерний этот час
Собачий слышен лай и запад не погас,
И попадаются прохожие навстречу.
Не говори со мной! Что я тебе отвечу?
1909

Царское село

Георгию Иванову

Поедем в Царское Село!
Там улыбаются мещанки,
Когда уланы после пьянки
Садятся в крепкое седло...
Поедем в Царское Село!

Казармы, парки и дворцы,
А на деревьях — клочья ваты,
И грянут «здравия» раскаты
На крик — «здорово, молодцы!»
Казармы, парки и дворцы...

Одноэтажные дома,
Где однодумы-генералы
Свой коротают век усталый,
Читая «Ниву» и Дюма...
Особняки — а не дома!

Свист паровоза... Едет князь.
В стеклянном павильоне свита!..
И, саблю волоча сердито,
Выходит офицер, кичась,—
Не сомневаюсь — это князь...

И возвращается домой —
Конечно, в царство этикета —
Внушая тайный страх, карета
С мощами фрейлины седой,
Что возвращается домой...


Осип Мандельштам
Ольга Благая

Глава 25. Мандельштам

   Из воспоминаний Ахматовой: Мандельштама «я вижу… как бы сквозь редкий дым – туман Васильевского острова и в ресторане бывш. “Кинши” (угол Второй линии и Большого проспекта…), где, когда-то, по легенде, Ломоносов пропил казённые часы и куда мы (Гумилёв и я) иногда ходили завтракать с “Тучки”… Это была… студенческая комната Николая Степановича.»
     «Иногда, желая меня потешить, [Мандельштам] рассказывал какие-то милые пустяки. Например, стих Малларме “La jeune mere allaitant son enfant” он будто бы в ранней юности перевёл так: “И молодая мать, кормящая со сна.” Смешили мы друг друга так, что падали на поющий всеми пружинами диван на “Тучке” и хохотали до обморочного состояния, как кодатерские девушки в “Улиссе” Джойса.»
     «В десятые годы мы, естественно, всюду встречались: в редакциях, у знакомых, на пятницах в “Гиперборее”, т.е у Лозинского, в “Бродячей собаке”, …в “Академии стиха” (Общество ревнителей художественного слова, где царил Вячеслав Иванов) и на враждебных этой “Академии” собраниях Цеха поэтов, где Мандельштам очень скоро стал первой скрипкой. Тогда же он написал таинственное (и не очень удачное) стихотворение про чёрного ангела на снегу. Надя утверждает, что оно относится ко мне.
     С этим чёрным ангелом дело обстоит, мне думается, довольно сложно. Стихотворение для тогдашнего Мандельштама слабое и невнятное. Оно, кажется, никогда не было напечатано. По-видимому, это результат бесед с Вл.К.Шилейко, который тогда нечто подобное говорил обо мне. Но Осип тогда ещё “не умел” ( его выражение) писать стихи “женщине и о женщине”. “Чёрный ангел”, вероятно, первая проба, и этим объясняется его близость к моим строчкам:

Чёрных ангелов крылья остры,
Скоро будет последний суд,
И малиновые костры,
Словно розы, в снегу растут.

(«Чётки»)

Мне эти стихи Мандельштам никогда не читал.»

Как Чёрный ангел на снегу
Ты показалась мне сегодня,
И утаить я не могу, –
Есть на тебе печать Господня.
Такая странная печать –
Как бы дарованная свыше, –
Что, кажется, в церковной нише
Тебе назначено стоять.
Пускай нездешняя любовь
С любовью здешней будут слиты,
Пускай бушующая кровь
Не перейдёт в твои ланиты,
И пышный мрамор оттенит
Всю призрачность твоих лохмотий,
Всю наготу нежнейшей плоти,
Но не краснеющих ланит.

   Из воспоминаний Ахматовой: «Что же касается стихотворения [Мандельштама] “Вполоборота”, история его такова. В январе 1914 года Пронин устроил большой вечер “Бродячей собаки” не в подвале у себя, а в каком-то большом зале на Конюшенной. Обычные посетители терялись там среди множества “чужих” (т.е. чуждых всякому искусству) людей. Было жарко, людно, шумно и довольно бестолково. Нам это наконец надоело, и мы (человек 20-30) пошли в “Собаку” на Михайловской площади. Там было темно и прохладно. Я стояла на эстраде и с кем-то разговаривала. Несколько человек из залы стали просить меня почитать стихи. Не меняя позы, я что-то прочла. Подошёл Осип: “Как вы стояли, как вы читали”, и ещё что-то про шаль.»

Вполоборота, о печаль,
На равнодушных поглядела.
Спадая с плеч, окаменела
Ложноклассическая шаль.

Зловещий голос – горький хмель –
Душа расковывает недра:
Так – негодующая Федра –
Стояла некогда Рашель.

   Из воспоминаний Георгия Адамовича: «…Слышал я эти строки в чтении автора много раз, и в памяти моей твёрдо запечатлелось “зовущий голос”, а не “зловещий». Да и ничего зловещего в голосе Ахматовой не было, и не мог бы Мандельштам этого о ней сказать. Кроме того, не “Душа расковывает недра”, а, конечно, “Души расковывает недра”.»
   Из воспоминаний Ахматовой: «Таким же наброском с натуры было четверостишие “Черты лица искажены”. Я была с Мандельштамом на Царскосельском вокзале... Он смотрел, как я говорю по телефону, через стекло кабины. Когда я вышла, он прочёл мне эти строки.»

Черты лица искажены,
Какой-то старческой улыбкой:
Кто скажет, что гитане гибкой
Все муки ада суждены.

   Из воспоминаний Георгия Адамовича: На собраниях Цеха поэтов «за каждым прочитанным стихотворением следовало его обсуждение… Анна Андреевна говорила мало и оживлялась, в сущности, только тогда, когда стихи читал Мандельштам. Не раз она признавалась, что с Мандельштамом, по её мнению, никого сравнивать нельзя, а однажды даже сказала фразу – это было после собрания “Цеха”, у Сергея Городецкого, – меня поразившую:
     - Мандельштам, конечно, наш первый поэт…»
   Из воспоминаний Д.Е.Максимова: «Ахматова больше всех из современных ей поэтов одного поколения с нею ценила Мандельштама… Критических замечаний о Мандельштаме я от неё никогда не слышал.»
   Из воспоминаний Ахматовой: « В 1913-14 годах… в Цехе все были равноправны, спорили. Не было такого “начальства” Гумилёва или кого-нибудь.»
     «Кампания по уничтожению акмеизма. С необычайным воодушевлением и редкостным единодушием все и вся ринулись душить новое течение. От суворинского “Нового времени” до футуристов, салоны символистов (Сологубы, Мережковские), литературные общества ( так называемая Физа), бывшая “башня”, то есть окружение В.Иванова, и т.д., и т.д. без жалости когтили аполлоновские манифесты.»
     «Мандельштам довольно усердно посещал собрания Цеха, но в зиму 1913-14 (после разгрома акмеизма) мы стали тяготиться Цехом и даже дали Городецкому и Гумилёву составленное Осипом и мною прошение о закрытии Цеха. Городецкий наложил резолюцию: “Всех повесить, а Ахматову заточить – Малая, 63.” Было это в редакции “Северных записок”.»
   Из воспоминаний Ахматовой: «Артур Сергеевич Лурье, который близко знал Мандельштама и который очень достойно написал об отношении Мандельштама к музыке, рассказывал мне (10-е годы), что как-то шёл с Мандельштамом по Невскому и они встретили невероятно великолепную даму. Осип находчиво предложил своему спутнику: “Отнимем у неё всё это и отдадим Анне Андреевне.”»

  • lebo35

Ирена Качмарчик. Искорка.

Ирена Качмарчик.
искорка

Мороз хатку нарядил в сосульки,
Папоротник рисует на стёклах.
Разожги печурку, подай мне руку ,
Пусть касание станет тёплым.
Конфитюры спят сладко на полках,
Молоко мурчит на усах у кошки,
Танцуют искры под звёзд звоночки,
Сам Большой Воз встал на порожке.

Нам не надобно пледа на плечи,
Жар от стоп поднимается лаской.
Тень легла на льняные подушки
И толкует наш стол по-гуральски.

На макатке хозяйка готовит,
Борщ горячий сейчас будет подан.
Мы за столик присядем с луною.
Звезды дремлют на старых комодах.
Хатка спит под присмотром сосулек.
Папоротник искрится на окнах.
Это искорки моей танцы
Среди дней этих зимних холодных.

Нам не надобно пледа на плечи,
Жар от стоп поднимается лаской
Тень лежит на льняных занавесках
И толкует наш стол по-гуральски.
***
«Макатка»- это такая настенная тканая картинка, не подобрал аналога русского.
«Большой Воз»- созвездие Большой Медведицы, в строку не влезает. То же и с папоротником.


Iskierka

Mróz soplami ogrodził chatynkę
I maluje na szybach paprocie
Rozpal ogień w kominku, daj rękę
Niech się dotyk płomykiem wyzłoci.
Konfitury śpią słodko na półkach
Mleko mruczy na wąsach kota
Tańczą iskry dzwonki gwiazd dzwonią
Wielki Wóz właśnie stanął we wrotach.

Niepotrzebny nam pled na ramionach
Kiedy ciepło wędruje od stóp
Cień się kładzie na lnianych poduszkach
Po góralsku gawędzi nasz stół.

Na makatce gaździna gotuje
Zaraz barszczyk gorący nam poda
Usiądziemy z księżycem przy stole
Gwiazdy spoczną na starych komodach.
Frędzle sopli pilnują chatynki
Paproć w oknie srebrzyście się skrzy
Jesteś moją tańczącą iskierką
Pośród mroźnych i zimowych dni.

Niepotrzebny nam pled na ramionach
Kiedy ciepło wędruje od stóp
Cień się kładzie na lnianych zasłonach
Po góralsku gawędzi nasz stół.
.......…………………………
z tomu:Lubię z tobą zapalać latarnie, 2006