April 1st, 2015

Пора вставать! Cook'kareku или завтрак в любое время.

Оригинал взят у maria_kitchen в Пора вставать! Cook'kareku или завтрак в любое время.


Проснуться ранним утром не от будильника, а самому. Ненадолго задуматься, глядя на лучики солнца на полу, прикинуть несколько дел на день, улыбнуться собственным мыслям и почувствовать запах кофе. Услышать, как вкусно шкворчит яичница, и как сработал тостер, выдав 4 ровных, горячих кусочка.

Collapse )

Instagram Facebook

Часики



Чай с бергамотом, варенье из яблок.
Тихо, дремотно, тепло.
Перемежается запах фиалок
С музыкой ранних «Битлов».

Часики тикают в маленькой детской.
В зеркале – тонкая я.
Часики тикают в маленьком сердце:
«ты-на-ко-нец-то-сво-я».

Я улыбаюсь. Совсем не пригодны
Стали кровать и бельё.
Как я легко понимаю Джоконду
С этой улыбкой её.

© Нора Никанорова
http://grafomanam.net/works/368891

Биргер Борис Георгиевич

Красота не в том, что и как изображено на картине, а в почувствованной художником необходимости изобразить увиденное.
Жан Франсуа Милле


Он писал сдержанные за тональности полотна, проникнутые мягким внутренним сиянием. – Русский художник Борис Георгиевич Биргер примыкал к «неофициальному искусству». В своей живописи он развивал традиции символизма. Важной особенностью его манеры письма стал коричнево-золотистый, мерцающий колорит, погружающий зрителя в атмосферу сосредоточенного духовного созерцания. Биргер писал романтические пейзажи и интерьеры. Но главным его жанром стали портреты инакомыслящей интеллигенции: Сахарова, Даниэля, Окуджавы, Мандельштама. Позже важное место в творчестве художника заняли религиозная тема и сценография. Ныне работы Биргера можно увидеть в экспозиции Национальной галереи Берлина, Третьяковской галерее и других музеях.


Портрет Аллы Демидовой

Варлам Шаламов посвятил Борису Биргеру стихотворение «Живопись»:

Портрет – это спор, диспут,
Не жалоба, а диалог.
Сраженье двух разных истин,
Боренье кистей и строк. <…>
В сравненьи с любым пейзажем,
Где исповедь – в тишине,
В портрете варятся заживо,
На странной горят войне.
Портрет – это спор с героем,
Разгадка его лица,
Спор кажется нам игрою,
А кисть – тяжелей свинца.

Пушкин в Тригорском

Летом 1825 года Пушкин жил в Михайловском, в родовом доме матери. Почти каждый день он седлал лошадь и берегом Сороти отправлялся в Тригорское, в имение Осиповых-Вульф, у которых в то время гостила «гений чистой красоты» Анна Керн – тогдашнее мимолетное увлечение поэта. Господский дом в Тригорском стоял на пригорке над речушкой Сороть, перед домом был пруд, заросший камышом, кувшинками и ряской. Это былo длинное простое деревянное строение с бесконечным рядом окон, торцы которого веселили белоснежные «палладиановские» колонны – если бы не они, так барак бараком.


Петр Тимофеевич Фомин (1919-1996) Пушкин по дороге из Тригорского в Михайловское


Дом П.А.Осиповой в Тригорском, художник Борис Щербаков


Пушкин в гостях у семейства Осиповых-Вульф в Тригорском. Художник Белюкин Дмитрий Анатольевич


Вечер в Тригорском,художник Евгений Комаричев

Лето, жара, окна, нараспашку, весёлая компания. Ели, пили, гуляли, болтали обо всем и ни о чем. Как-то разговор зашел о Венеции. Никто там не был, но все читали Байрона и про «шум Бренты» слышали. Пушкин к слову продекламировал сам себя:

Адриатические волны,
О Брента! нет, увижу вас
И, вдохновенья снова полный,
Услышу ваш волшебный глас!

Все захлопали и замолчали. В наступившей тишине зычно звенели мухи. Где-то рядом текла Сороть, но даже если выйти на ее зелёный берег и закрыть глаза, никакие волны – даже легкого плеска, не услышатся. Разве что тихо всплеснёт щука под кустом. Тоска!

– А хотите я вам спою! – нарушила затянувшееся молчание Керн.
– Просим, просим! – все разом оживились и дружно зааплодировали.

Керн села за рояль, полистала ноты, нашла баркаролу и волшебным голосом проникновенно запела:
Ночь весенняя дышала
Светлоюжною красой.
Тихо Брента протекала,
Серебримая луной...



Б.Г. Биргер. Пушкин в Тригорском




– Прекрасно! Кто это? – воскликнул зачарованный Пушкин, когда песня закончилась.
– Козлов, – зарделась польщенная Керн.

Да, то была баркарола, но не та, которую мы знаем по Глинке. Свой знаменитый романс Глинка напишет в Милане в 1832 году. В гостиной Тригорского Анна Керн, как она сообщит в своих воспоминаниях, пела на мотив венецианской баркаролы Benedetta sia la madre. Пушкину песня понравилась и поздним вечером, вернувшись в Михайловское, он отписал приятелю Плетневу: «Скажи от меня Козлову, что недавно посетила наш край одна прелесть, которая небесно поёт его Венецианскую ночь на голос гондольерского речитатива – я обещал известить о том милого, вдохновенного слепца. Жаль, что он не увидит её, но пусть вообразит себе красоту и задушевность – по крайней мере, дай бог ему её слышать!»

Запечатав конверт, Пушкин вышел на крыльцо дома, поставил свечу на перила, сел на ступеньки, прислонившись спиной к палладиановской колонне. Внизу все так же беззвучно текла все та же окончательно заснувшая, серебримая луной Сороть.
– О Брента! – Вздохнул Пушкин. – Увижу ль я тебя?


http://feb-web.ru/feb/pushkin/critics/vs1/vs1-379-.htm

Мы встретились случайно на углу...

«Мы встретились случайно на углу.
Я быстро шел — и вдруг как свет зарницы
Вечернюю прорезал полутьму
Сквозь черные лучистые ресницы.

На ней был креп, — прозрачный легкий газ
Весенний ветер взвеял на мгновенье,
Но на лице и в ярком блеске глаз
Я уловил былое оживленье.

И ласково кивнула мне она,
Слегка лицо от ветра наклонила
И скрылась за углом… Была весна…
Она меня простила — и забыла»

1905
Иван Бунин

Струна и кисть

А в юности куда нас не несло!
В какие мы ни забредали воды!
Но время громких свадеб истекло,
Сменившись гордым временем разводов.

Струна, и кисть, и вечное перо -
Нам вечные на этом свете братья!
Из всех ремесел воспоем добро,
Из всех объятий – детские объятья.

С годами развелись мы насовсем
С тем, что казалось тенью золотою,
А оказалось, в сущности, ничем -
Участием во всем и суетою.

Струна, и кисть, и вечное перо -
Нам вечные на этом свете братья!
Из всех ремесел воспоем добро,
Из всех объятий – детские объятья.

Но нас сопровождают, как пажи,
Река, и лес, и лист, под ноги павший,
Прощающие нам всю нашу жизнь
С терпеньем близких родственников наших.

Струна, и кисть, и вечное перо -
Нам вечные на этом свете братья!
Из всех ремесел воспоем добро,
Из всех объятий – детские объятья.

И странно – но нисходит благодать
От грустного времен передвиженья,
Когда уж легче песню написать,
Чем описать процесс стихосложенья.

Струна, и кисть, и вечное перо -
Нам вечные на этом свете братья!
Из всех ремесел воспоем добро,
Из всех объятий – детские объятья.

Мы делали работу как могли,
Чего бы там про нас ни говорили,
Мы даже отрывались от земли
И в этом совершенство находили.

Струна, и кисть, и вечное перо -
Нам вечные на этом свете братья!
Из всех ремесел воспоем добро,
Из всех объятий – детские объятья.

1 апреля 1981, Юрий Визбор, «Струна и кисть» (посвящение Юнне Мориц).