November 24th, 2013

(no subject)

* * *

Тени вечера волоса тоньше 
За деревьями тянутся вдоль. 
На дороге лесной почтальонша 
Мне протягивает бандероль.

По кошачьим следам и по лисьим, 
По кошачьим и лисьим следам 
Возвращаюсь я с пачкою писем 
В дом, где волю я радости дам.

Горы, страны, границы, озера, 
Перешейки и материки, 
Обсужденья, отчеты, обзоры, 
Дети, юноши и старики.

Досточтимые письма мужские! 
Нет меж вами того письма, 
Где свидетельства мысли сухие 
Не выказывали бы ума.

Драгоценные женские письма! 
Я ведь тоже упал с облаков. 
Присягаю вам ныне и присно: 
Bаш я буду во веки веков.

Ну, а вы, собиратели марок! 
За один мимолетный прием, 
О, какой бы достался подарок 
Bам на бедственном месте моем!


Борис Пастернак

(no subject)

Мечтал я о тебе так часто, так давно, 
за много лет до нашей встречи, 
когда сидел один, и кралась ночь в окно, 
и перемигивались свечи. 

И книгу о любви, о дымке над Невой, 
о неге роз и море мглистом 
я перелистывал, и чуял образ твой 
в стихе восторженном и чистом. 

Дни юности моей, хмельные сны земли, 
мне в этот миг волшебно-звонкий 
казались жалкими, как мошки, что ползали 
в янтарном блеске по клеенке. 

Я звал тебя, я ждал. Шли годы. Я бродил 
по склонам жизни каменистым 
и в горькие часы твой образ находил 
в стихе восторженном и чистом. 

И ныне, наяву ,ты легкая пришла, 
и вспоминаю суеверно, 
как те глубокие созвучья-зеркала 
тебя предсказывали верно.


Владимир Набоков

(no subject)

На черный бархат лист кленовый
я, как святыню, положил:
лист золотой с пыльцой пунцовой
между лиловых тонких жил.
И с ним же рядом, неизбежно,
старинный стих - его двойник,
простой, и радужный, и нежный,
в душевном сумраке возник;
и все нежнее, все смиренней
он лепетал, полутаясь,
но слушал только лист осенний,
на черном бархате светясь...
Владимир Набоков

(no subject)

Всего и надо, что вглядеться - Боже мой! 
Всего и надо, что внимательно вглядеться, 
И не уйдешь, и никуда уже не деться 
От этих глаз, от их внезапной глубины. 
Всего и надо, что вчитаться - Боже мой! 
Всего и надо, что помедлить над строкою, 
Не пролистнуть нетерпеливою рукою, 
А задержаться, прочитать и перечесть. 

Мне жаль неузнанной до времени строки, 
Но все ж строка - она со временем прочтется, 
И перечтется много раз, и ей зачтется, 
И все, что было в ней останется при ней, 
Но вот глаза - они уходят невзначай, 
Как некий мир, который так и не открыли, 
Как некий Рим, который так и не отрыли, 
И не отрыть уже, и в этом вся печаль. 

А, впрочем, я вам не судья. Я жил как все. 
Вначале слово безраздельно мной владело, 
А дело после было, после было дело, 
И в этом дело все, и в этом вся печаль. 
Но мне и вас немного жаль, мне жаль и вас, 
За то, что суетно так жили, так спешили, 
И что не знаете, чего себя лишили, 
И не узнаете, и в этом вся печаль. 


Юрий Левитанский

История одной дуэли

Неизвестный художник. Портрет Авдотьи Ильиничны Истоминой. 1815–1820



24 ноября 1817 года состоялась одна из самых знаменитых в российской истории - так называемая четверная - дуэль состоялась в этот день на Волковом поле в Санкт-Петербурге.

Все участники дуэли были, как минимум, хорошими приятелями, если не друзьями. И не вопросы чести, а 18-летняя балерина Авдотья Истомина, звезда которой только всходила, стала ее причиной.

«Счастливым ее обладателем» ужу два года был штабс-ротмистр Кавалергардского полка Василий Шереметев, но дело шло к разрыву то ли «по беспокойному его характеру и жестоким с нею поступкам», то ли потому, что «обмелел его карман».

В один из дней их ссоры будущий автор «Горя от ума» и друг Шереметева Александр Грибоедов отвез балерину к другому своему приятелю камер-юнкеру графу Александру Завадовскому «на чай». Что там было - неизвестно, в тот же вечер она вернулась к себе, где ее ждал раскаявшийся и находившийся в отчаянии Шереметев. Узнав, у кого она была, ревнивый и вдобавок подзадориваемый другим приятелем, Александром Якубовичем, Шереметев послал вызов предполагаемому сопернику.

Так как история имела трагический финал, а дуэли - запрещены, все могли быть серьезно наказаны, потому ее участники в своих показаниях утаили правду. Их последующие рассказы больше походили на легенду, потому мы имеем лишь результат - убитого Шереметева и можем только гадать, принимая на веру любую из противоречивых версий, что же послужило поводом для второго поединка между школьными товарищами Якубовичем и Грибоедовым - главных лиц всей этой истории. В тот день она не состоялась из-за смертельного ранения кавалергарда и была перенесена.

Якубовича в наказание перевели на Кавказ, но когда там через год оказался и Грибоедов, то он сразу же, едва ступив на порог тифлисской гостиницы, получил вызов. В новом поединке жертв не было, но у Грибоедова оказалась прострелена левая ладонь. Несгибавшийся после этого случая мизинец позволил потом опознать его обезображенное тело, когда русский дипломат Грибоедов будет убит в Тегеране ворвавшейся в посольство разъяренной толпой.

И явным отголоском той дуэльной истории стало грибоедовское суждение о женщинах:

«Женщины сносны только в глазах влюбленных. Будь моя воля, я снова бы запер их в горнице. В свете от них только суетность. Они - причина всех глупостей!»

Еще чаще цитируется в качестве неприятия идей декабристов его фраза «Сто прапорщиков хотят изменить весь государственный быт России», сама по себе свидетельствующая о его знакомстве с ними.
Но невольно на ум приходит его дуэль с прапорщиком Якубовичем и то, что привлеченный сначала по делу 14 декабря Грибоедов отказался от какой-либо принадлежности к тайным обществам и был оправдан, тогда как никогда в них не состоявший Якубович стал одним из самых активных участников событий на Сенатской площади и был приговорен к вечной каторге.
Александр Пушкин, знавший всех участников дуэли и также увлеченный балериной, хотел сделать их героями своего повествования, но только в повести «Выстрел» появились отзвуки этой истории.


http://www.citycat.ru/historycentre/

http://www.xliby.ru/istorija/velikie_istoricheskie_sensacii_100_istorii_kotorye_potrjasli_mir/p48.php