October 23rd, 2013

(no subject)

- Я очень далеко забрёл, гуляя, 
сегодня днём. 
Вокруг стояла тишина такая... 
Я наклонился над цветком 
и вдруг 
услышал голос твой, и ты сказала... 
Нет, я ослышаться не мог, 
ты говорила с этого цветка 
на подоконнике, ты прошептала... 
Ты помнишь ли свои слова? 

- Нет, это ты их повтори сперва. 

- Найдя цветок, 
стряхнув с него жука 
и осторожно взяв за стебелёк, 
я уловил какой-то тихий звук, 
как будто шёпот: "Приходи". 
Нет, погоди, 
не спорь, - ведь я расслышал хорошо! 

- Я так могла подумать, но не вслух. 

- Я и пришёл. 


Роберт Фрост

(no subject)

КАК ПОКАЗАТЬ ОСЕНЬ

Еще не осень — так, едва-едва.
Ни опыта еще, ни мастерства.
Она еще разучивает гаммы.
Не вставлены еще вторые рамы,
и тополя бульвара за окном
еще монументальны, как скульптура.
Еще упруга их мускулатура,
но день-другой —
и все пойдет на спад,
проявится осенняя натура,
и, предваряя близкий листопад,
листва зашелестит, как партитура,
и дождь забарабанит невпопад
по клавишам,
и вся клавиатура
пойдет плясать под музыку дождя.
Но стихнет,
и немного погодя,
наклонностей опасных не скрывая,
бегом-бегом
по линии трамвая
помчится лист опавший,
отрывая
тройное сальто,
словно акробат.
И надпись «Осторожно, листопад!»,
неясную тревогу вызывая,
раскачиваться будет,
как набат,
внезапно загудевший на пожаре.
И тут мы впрямь увидим на бульваре
столбы огня.
Там будут листья жечь.
А листья будут падать, будут падать,
и ровный звук,
таящийся в листве,
напомнит о прямом своем родстве
с известною шопеновской сонатой.
И тем не мене,
листья будут жечь.
Но дождик уже реже будет течь,
и листья будут медленней кружиться,
пока бульвар и вовсе обнажится,
и мы за ним увидим в глубине
фонарь у театрального подъезда
на противоположной стороне,
и белый лист афиши на стене,
и профиль музыканта на афише.
И мы особо выделим слова,
где речь идет о нынешнем концерте
фортепианной музыки,
и в центре
стоит - ШОПЕН, СОНАТА № 2.
И словно бы сквозь сон,
едва-едва
коснуться нас начальные аккорды
шопеновского траурного марша
и станут отдаляться,
повторяясь
вдали,
как позывные декабря.
И матовая лампа фонаря
затеплится свечением несмелым
и высветит афишу на стене.
Но тут уже повалит белым-белым,
повалит густо-густо
белым-белым,
но это уже — в полной тишине.

Юрий Левитанский

(no subject)

Осень 1968 года 

Прислонившийся к дубу дверей 
вижу медь духового оркестра, 
темный лак и карет и коней, 
от мундиров, шелков и ливрей 
здесь в саду и тревожно и тесно. 

Только нет ни того, ни того, 
только шум тишины листопада, 
ну, да Боже мой, что еще надо, 
ведь иначе и быть не могло! 
Леонид Аронзон

(no subject)

Леонид Аронзон

Как многие его сверстники, вобрал элементы поэтики Пастернака, Ахматовой, Мандельштама, но с особенным вниманием развивал традиции Хлебникова, Заболоцкого (творчеству последнего Аронзон посвятил свой институтский диплом). В центре поэзии Аронзона — мотив Рая, при этом его лирика, в особенности последних лет, глубоко трагична, в ней все настойчивее появляются темы смерти и пустоты.В середине 1960-х начал писать прозу.

«Поэзия Аронзона несет в себе строгую форму, печаль и чувствительность, как будто бы он заснул в Париже в 1843 году и проснулся теперь, и все это время видел сны наяву. Но даже его сонеты несут с собой отголосок и напряженность лучшей современной поэзии… Его голос не всегда так тих. Весна и любовь создают вулканические взрывы в его стихах. Возможно, русская поэзия воплотила в себе греческое лето и греческий свет», — эти строки принадлежат известному оксфордскому литературному критику Питеру Леви.

«Для меня лично Аронзон — один из немногих — рядом с Евгением Баратынским, Александром Введенским, Станиславом Красовицким, может быть, ещё двумя — тремя именами — один из поэтов — альпинистов, забрасывающих лестницу в небо… Он несет с собой воздух иных миров и совершенно неповторимую подлинность…» — пишет о нём в предисловии к двуязычной книге стихотворений Аронзона «Смерть бабочки» поэтесса и литературовед Виктория Андреева.

Его английский переводчик Ричард Маккейн пишет о нём: «Для Аронзона природа во всем своем величии тем не менее метафорична… Он ярко визуальный, даже визионерский поэт. Его чувство юмора граничит с сюрреальным. Он также является
продуктом шестидесятых, и его собственная „сила цветения“ создала, возможно, наиболее совершенную поэзию этого десятилетия. Для большинства читателей, даже русских, он неизвестен, и я завидую их путешествию и открытию Аронзона, которое началось для меня двадцать лет тому назад».

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

http://nata-bern.livejournal.com/42251.html

(no subject)

Старинный романс... Художник Владимир Первунинский


Романс о романсе

Не довольно ли нам пререкаться,
Не пора ли предаться любви?
Чем старинней наивность романса,
Тем живее его соловьи.
Толь в расцвете судьбы,
Толь на склоне,
Что я знаю про век и про дни?
Отвори мне калитку в былое
И былым мое время продли.
Наше "ныне" нас нежит и рушит,
Но туманы сирени висят,
И в мантилье из сумрачных кружев
Кто-то вечно спускается в сад.
Как влюблен он, и нежен,
И нежен и статен.
О, накинь, отвори, поспеши.
Можно все расточить и растратить,
Но любви не отнять у души.
Отражен иль исторгнут роялем
Свет луны- это тайна для глаз.
Но поющий всегда отворяет
То, что было закрыто для нас.
Блик рассвета касается лика.
Мне спасительны песни твои.
И куда б ни вела та калитка-
Подари! Не томи! Отвори!


------------------------------------------
Б. Ахмадулина