April 24th, 2013

(no subject)

Целует клавиши прелестная рука;
И в сером сумраке, немного розоватом,
Они блестят; напев, на крыльях мотылька
(О, песня милая, любимая когда-то!),
Плывет застенчиво, испуганно слегка. -
И все полно ее пьянящим ароматом,
И вот я чувствую, как будто колыбель
Баюкает мой дух, усталый и скорбящий.
Что хочешь от меня, ты, песни нежный хмель"
И ты, ее припев, неясный и манящий
Ты, замирающий, как дальняя свирель,
В окне, растворенном на сад вечерний, спящий?

Поль Верлен

(no subject)

Проходит лунный луч. В покоях опустело;
Но нет, не говори, что умер старый дом...
В безмолвии ночей душа живет без тела...
Есть жизнь отпетых дней в безмолвии таком.

Гадают вслух часы... Иль карлик в звучной зале,
Сапожками стуча, куда-то пробежит.
А старенький романс по клавишам рояля,
Стараясь не уснуть, крадется и дрожит.

Проходит лунный луч, как белая старушка...
Теперь из всех картин освещена одна.
Я вижу девочку над розовой подушкой
Всю в розовых цветах... Не знаю, кто - она.

Мне страшно; ты бледна. Как будто сзади кто-то
За нами все следит и все чего-то ждет;
И мучит аромат, что сладок, как дремота…
Гляди, гелиотроп задумчиво цветет.

Гляди, цветок упал из книжечки раскрытой,
И ныне он воскрес без влаги и весны...
Мы странники, мы сны, мы светом позабыты,
Мы чужды и тебе, о жизнь в лучах луны!

В.Набоков

(no subject)

Все окна открыв, опустив занавески,
ты в зале роялю сказала: живи!
Как легкие крылья во мраке и блеске,
задвигались руки твои.

Под левой - мольба зазвенела несмело,
под правою - отклик волнисто возник,
за клавишем клавиш, то черный, то белый,
звеня, погружался на миг.

В откинутой крышке отливы лоснились,
и руки твои, отраженные там,
как бледные бабочки, плавно носились
по черным и белым цветам.

И звуки холмились во мраке и в блеске,
и ропот взбирался, и шепот сбегал,
и ветер ночной раздувал занавески
и звездное небо впускал.

Владимир Набоков

Фото автора photo007 на Яндекс.Фотках

“Клавиши я — любила: за черноту и белизну (чуть желтизну!), за черноту, такую явно, — за белизну (чуть желтизну!), такую тайно-грустную, за то, что одни широкие, а другие узкие (обиженные!), за то, что по ним, не сдвигаясь с места, можно, как по лестнице, что эта лестница — из-под рук! — и что от этой лестницы сразу ледяные ручьи — ледяные лестницы ручьев вдоль спины — и жар в глазах...

И за то, что белые, при нажиме, явно веселые, а черные — сразу грустные, верно — грустные, настолько верно, что, если нажму — точно на глаза себе нажму, сразу выжму из глаз — слезы.

И за сам нажим: за возможность, только нажав, сразу начать тонуть, и, пока не отпустишь, тонуть без конца, без дна, — и даже когда отпустишь!

http://tsvetaeva.narod.ru/WIN/prose/mother.html

(no subject)

Сирени и каштана цвет,
 Их свежий запах, как ни странно,
 В ночи сливаются в дуэт
 Для скрипки и для фортепьяно.

 Звучат ночная тишина
 И шелест листьев. Кто-то вскрикнул...
 Нет, это ожила струна.
 Так соло начинает скрипка.

 Вот первый огранен мотив.
 Он бархатисто-фиолетов,
 Вернувшись с Млечного пути
 Он цвел в сирени этим летом,

 Четырехгранною звездой
 Он в гроздьях лиловел. А ныне
 Его легчайшею рукой
 Сыграл маэстро Паганини.

 Но скрипки голос одинок,
 И дрогнула струна невольно:
 Она одна, а мир жесток,
 И это нестерпимо больно.

 И кажется, сорвется звук,
 Ведь красота мирская тленна...
 Тогда рояль вступает вдруг
 Прикосновеньем рук Шопена.

 Гул фортепьянных струн в ночи
 Звучит уверенно и твердо.
 На свет каштановой свечи
 Летят крылатые аккорды.

 Нет, не солирует рояль,
 Но бережно и незаметно
 Он скрипки светлую печаль
 Возводит в таинство дуэта.


Криль Ольга